Спокойствие жены оказалось страшнее любого скандала

Высадив любовницу из машины, Бучин нежно с ней попрощался и поехал домой. У подъезда секунду постоял, мысленно взвешивая всё, что скажет супруге. Поднялся по лестнице и отпер дверь.
— Привет, — сказал Бучин. – Вера, ты дома?

— Дома, — флегматично отозвалась жена. – Привет. Ну что, идти эскалопы жарить?
Бучин дал себе слово действовать прямо – уверенно, резко, по-мужски! Поставить точку на своей двойной жизни, пока на губах не остыли поцелуи любовницы, пока его вновь не засосало обывательское болото.

— Вера, — Бучин прочистил горло. – Я пришёл тебе сказать… что нам надо расстаться.
К известию Вера отнеслась более чем спокойно. Веру Бучину вообще было трудно вывести из равновесия. Когда-то Бучин за это даже дразнил её «Верой Холодной».
— То есть что? – спросила Вера в дверях кухни. – Мне не жарить эскалопы?
— На твоё усмотрение, — сказал Бучин. – Хочешь – жарь, не хочешь – не жарь. А я ухожу к другой женщине.

После такого заявления большинство жён бросается на мужей врукопашную со сковородкой. Или закатывает яростную сцену. Но Вера к этому большинству не относилась.
— Подумаешь, какой фифель-мифель, — сказала она. – Ты мои сапоги из ремонта принёс?
— Нет, — смешался Бучин. – Если тебе это так важно – прямо сейчас поеду в мастерскую и заберу!
— Охо-хо… — пробурчала Вера. – Такой ты и есть, Бучин. Пошли дурака за сапогами – он старые и принесёт.

Бучин обиделся. Ему стало казаться, что объяснение о разрыве семейных отношений идёт как-то не так. Не хватает эмоций, страстей, гневных обличений! Хотя чего ещё ждать от деревянной супруги по прозвищу Вера Холодная?

— Мне кажется, Вера, ты меня не слышишь! – сказал Бучин. – Я официально объявляю, что ухожу к другой женщине, я покидаю тебя, а ты о каких-то сапогах!
— Правильно, — сказала Вера. – В отличие от меня ты можешь уйти куда угодно. Твои-то сапоги не в ремонте. Отчего бы не ходить?

Они прожили вместе долго, но Бучин до сих пор не мог понять, когда его жена иронизирует, а когда – говорит всерьёз. В своё время он как раз и запал на Веру из-за её ровного характера, бесконфликтности и немногословия. Плюс весомую роль сыграли хозяйственность Веры и её упругие приятные формы.

Вера была надёжна, верна и хладнокровна, как тридцатитонный корабельный якорь. Но теперь Бучин любил другую. Любил горячо, греховно и сладко! Поэтому надлежало расставить точки над «i» и сматывать удочки в новую жизнь.
— И вот, Вера, — сказал Бучин с ноткой торжественности, скорби и сожаления. – Я за всё тебе благодарен, но ухожу, поскольку люблю другую женщину. А тебя не люблю.

— Да обалдеть, — сказала Вера. – Не любит он меня, полукеда припадочная! Моя мама, например, любила соседа. А папа любил домино и водку. И что? Смотри, какая замечательная в итоге получилась я.
Бучин знал, что спорить с Верой очень трудно. У неё каждое слово – как гиря. Весь его начальный пыл куда-то улетучился, скандалить расхотелось.

— Веруня, ты и правда замечательная, — кисло сказал Бучин. – Но я люблю другую. Люблю горячо, греховно и сладко. И намерен к ней уйти, понимаешь?
— Другую – это кого? – спросила жена. – Наташку Крапивину, что ли?
Бучин попятился. Год назад у него действительно был тайный роман с Крапивиной, но он даже не предполагал, что Вера с ней знакома!

— А откуда ты её?… – начал он и осёкся. – Впрочем, не важно. Нет, Вера, речь не о Крапивиной.
Вера зевнула.
— Тогда, может, Светлана Бурбульская? К ней намылился?

У Бучина похолодела спина. Бурбульская тоже была его любовницей, но это осталось в прошлом. А если Вера знала – почему молчала? Ах да, она же кремень, слова не вытянешь.
— Не угадала, — сказал Бучин. – Не Бурбульская и не Крапивина. Это совсем другая, восхитительная женщина, вершина моей мечты. Я не могу без неё жить и собираюсь уйти к ней. И не отговаривай!

— Значит, скорей всего, Майка, — сказала жена. – Эх, Бучин-Бучин… органика ты треснутая. Тоже мне – секрет полишинеля. Вершина твоей мечты – Майя Валентиновна Гусяева. Тридцать пять лет, один ребёнок, два аборта… Ага?
Бучин схватился за голову. Выстрел пришёлся в яблочко! Он крутил роман именно с Майей Гусяевой.

— Но как? – пролепетал Бучин. – Кто нас сдал? Ты шпионила за мной, что ли?
— Элементарно, Бучин, — сказала Вера. – Батенька мой, я гинеколог со стажем. И я перещупала всех женщин в этом чёртовом городе, в то время как ты – лишь малую их часть. Мне достаточно просто заглянуть куда надо, чтобы понять, что ты там был, чучело гороховое!
Бучин собрал себя в кулак.

— Допустим, ты угадала! – независимо сказал он. – Пускай это даже Гусяева. Это ничего не меняет, я ухожу к ней.
— Дурачок ты, Бучин, — сказала Вера. – Хоть бы ради интереса у меня спросил! Кстати, ничего восхитительного в Гусяевой не замечено, всё как у всех баб, это я как врач говорю. А историю болезни у своей вершины мечты ты видел?
— Н-нет… — сознался Бучин.

— То-то! Во-первых, немедленно дуй под душ. Во-вторых, завтра я звякну Семёнычу, чтобы принял тебя в диспансере без очереди, — сказала Вера. – А потом поговорим. Это же позорище: муж гинеколога не в состоянии найти себе здоровую бабу!

— И что мне делать? – сказал Бучин жалобно.
— Я пошла жарить эскалопы, — сказала Вера. – А ты мойся и делай что хочешь. Если тебе нужна вершина мечты без всяких болячек – обращайся, порекомендую…

Бучин постоял посреди коридора, глядя в зеркало. Из отражения на него смотрел мужчина сорока восьми лет с лёгкой залысиной, потухшим взглядом и выражением лица человека, который только что понял, что всё это время жил под наблюдением.

— Вера… — осторожно позвал он. — А ты… ты давно всё знала?

— С момента, как ты начал бриться перед «совещаниями», — донеслось из кухни. — И покупать трусы без дырок. Это, Бучин, первый симптом. Второй — духи. Третий — дурацкая улыбка без причины.

— И ты молчала?!

— А смысл? — спокойно ответила Вера, переворачивая эскалопы. — Ты ж не из тех, кто учится на словах. Тебе практика нужна.

Бучин сел на табурет и обхватил голову руками.

— Получается… я даже уйти нормально не могу?

— Можешь, — сказала Вера. — Дверь вон там. Только, будь добр, сначала вылечись. Мне как врачу будет стыдно, если ты унесёшь из этого дома не только чемодан, но и букет венерических впечатлений.

— А если я… — Бучин замялся. — Если я останусь?

Вера впервые за весь вечер посмотрела на него внимательно. Долго. Как на пациента перед сложным диагнозом.

— Тогда, Бучин, придётся жить честно. Без «вершин», без органики треснутой и без белых ночей в машине. А это, я тебя уверяю, куда сложнее, чем уйти.

Она поставила перед ним тарелку с эскалопами.

— Ешь. На голодный желудок решения принимают только идиоты.

Бучин молча взял вилку. Эскалопы были сочные, горячие, родные до слёз.

Он вдруг понял, что впервые за долгое время ему не хочется никуда бежать.

— Знаешь, Вера… — пробормотал он. — Ты страшная женщина.

— Конечно, — кивнула она. — Я же гинеколог. Мы все такие. Страшные. Зато надёжные.

За окном гудел вечерний город, а на кухне, среди запаха мяса и масла, двойная жизнь Бучина медленно, но верно сходила на нет — без скандалов, истерик и хлопанья дверьми. Как и всё у Веры.

Бучин ел молча. Вера тоже молчала — не демонстративно, а по-деловому, как человек, который знает: пауза сейчас работает лучше любых слов. Сковорода тихо шкворчала, часы тикали, жизнь возвращалась в привычное русло, от чего Бучину становилось особенно не по себе.

— Слушай, — наконец выдавил он, — а ты… ты меня вообще когда-нибудь любила?

Вера не обернулась сразу. Сняла с плиты сковороду, поставила её на подставку, вытерла руки полотенцем. Только потом посмотрела на него.

— Конечно, — сказала она спокойно. — Иначе бы ты давно жил в гараже. Или у Крапивиной. Или у Бурбульской. А скорее всего — в съёмной комнате с тараканами и чувством, что жизнь тебя где-то обманула.

— Жестоко, — вздохнул Бучин.

— Зато честно, — пожала плечами Вера. — Любовь — она не про восторг. Восторг — это гормоны. Любовь — это когда тебе лень устраивать скандал, но не лень жарить эскалопы человеку, который только что признался, что он идиот.

Бучин ковырнул вилкой мясо.

— А ты никогда не думала уйти от меня?

— Думала, — кивнула Вера. — Каждый вторник. Особенно когда ты храпел и снился мне мой первый муж.

— Первый?! — Бучин поперхнулся.

— Расслабься, — усмехнулась она. — Он был до тебя. И умер. Так что конкуренции нет.

Бучин выдохнул. Потом вдруг сказал:

— А если я всё-таки уйду?

— Тогда возьми тёплую куртку, — ответила Вера. — На улице осень. И не забудь документы. Остальное — наживное.

— И всё? Ты даже не будешь меня удерживать?

— Нет, — сказала Вера. — Я врач. Я удерживаю только тех, у кого кровотечение.

Он усмехнулся — слабо, криво.

— Знаешь, Вера… Майка рядом с тобой — как газировка без газа. Вроде сладко, а через пять минут пусто.

— Поздравляю, — сказала она. — Ты сделал научное открытие. Поздновато, но лучше, чем никогда.

Они снова замолчали. Потом Вера встала, налила чай, поставила перед ним чашку.

— Завтра в восемь у меня приём, — сказала она. — В девять — конференция. Если ты к этому времени не соберёшь вещи — значит, остаёшься. Но без подвигов. Без «я всё осознал». Просто живи нормально.

— А если я снова… — начал он.

— Тогда лечиться будем, — перебила Вера. — Совместно. Ты — от инфантилизма, я — от иллюзий, что взрослых мужчин можно переделать.

Бучин посмотрел на неё внимательно. Впервые за много лет — по-настоящему.

— А знаешь… — сказал он тихо. — Ты ведь и правда холодная. Но надёжная. Как якорь.

— А ты, — ответила Вера, — как лодка с дыркой. Но я привыкла латать.

Она выключила свет на кухне и пошла в спальню.

— Эскалопы доешь. И дверь закрой. Сквозняк.

Бучин остался сидеть. Ел. Думал. И впервые за долгое время понимал: никакой вершины мечты он не покорял. Он просто всё это время жил рядом с человеком, который видел его насквозь — и всё равно не вышвырнул за борт.

А это, как ни странно, оказалось самым сильным афродизиаком из всех.